kolomuika

Нет заголовка

Если кто-то меня спросит, можно ли свести жизнь к физике, я скажу, что если и можно, то это будет некая суперфизика, весьма отличная от того, что мы имеем на сегодняшний день. И даже в этом случае картина будет неполной, так как суперфизика не будет включать в себя проблематику, а, тем более, и формализм онтологии, то есть вопросов зачем?, почему?, почему так, а не иначе?, которые выходят за пределы физики как таковой. Хотя, фундаментальная наука (если не выходит за пределы круга настоящих ученых) уже где-то нащупывает такие моменты, например, работы, касающиеся самоорганизации и самопознания материи, сильного и слабого антропного принципов и т. д.

У современных институтов фундаментальной науки есть одна проблема - наука сводится к ментальному пониманию картины мира. Эмоции и тело выступают лишь ассистентами, а не полноправными соучастниками процесса познания. Изменения долны просиходить не только в разуме, но и в личности, и в теле исследователя, чтобы соответствовать уровня посвящения в знания о природе. Пока тело и чувства не собираются идти в одной связке с разумом, научное познание будет оставаться неполноценным, улучшающим жизнь преимущественно через жопу, а научные институты - ущербными. В случае, когда человек познает целостно, это совсем не подгонка сердца и тела под научную работу, а совершенно иная качественно деятельность - и в методологии, и в телеологии.
kolomuika

Программа курса общая теория относительности-

1. ТРИ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ МНЕ НЕПОНЯТНЫ
- галстук
- интернет в школах
- мое участие в этом флешмобе

2. ТРИ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ МЕНЯ ПУГАЮТ
- неизвестность
- социальная энтропия
- идиоты, от которых что-то зависит

3. ТРИ ВЕЩИ, КОТОРЫМ БЫ Я ХОТЕЛ НАУЧИТЬСЯ
- левитировать
- проходить сквозь стены
- становиться невидимым

4. ТРИ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ СЕЙЧАС НА МНЕ НАДЕТЫ
- левый носок
- правый носок
- маска притворства

5. ТРИ ВЕЩИ, ЛЕЖАЩИЕ НА МОЕМ СТОЛЕ
- швейцарский складной нож
- программа курса общая теория относительности
- игральная кость

6. ТРИ ПЛЮСА МОЕГО ХАРАКТЕРА
- прямота
- жлобство
- непредсказуемость

7. ТРИ МИНУСА МОЕГО ХАРАКТЕРА
- злопамятность
- нетерпимость
- хамство (многие жалуются)

8. ТРИ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ Я ДЕЛАЮ ЧАЩЕ ВСЕГО
- шум
- неизбежное
- невозможное

9. ТРИ МЕСТА, КУДА Я ХОЧУ ПОПАСТЬ
- яблочко
- рейтинг журнала Форбс
- кое-кому в табло

10. ТРИ МОИХ ФРЕНДА, КОТОРЫЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРОДОЛЖАТ МОБ



kolomuika

Без беды нет сюжета

Нина Горланова
Татьяна Бек

- Есть литература настоящая, серьезная, а есть массовая, в рамках которой – свои мастера, подвиды и секреты… Вас, Нина, не огорчает, что сейчас массовая теснит серьезную (причем зачастую – в творчестве одного и того же писателя)?
- Я думаю, что она, массовая, нужна тоже.
- Нужна? А зачем?
- Отвлечься. Скрасить вечерок. Когда душа так измучена и изранена, что трудно углубиться в нечто серьезное.
- Предположим, да, людям она нужна явно. Ну а зачем она, массовая и поделочная, вдруг становится нужна серьезному писателю?
- Я уверена: каждый делает то, что может. Вот он сейчас может лишь это – и все. Если б Маринина сейчас могла написать гениальный роман, она бы что, отказалась? Но я и такую ее читаю – когда я в депрессии. Думаю, что Маринина тем хороша и потому близка людям, что у нее героиня считает, что зло должно быть наказано, что добро побеждает… Она (героиня) может всю ночь, то есть во внеурочное время, сидеть за компьютером, чтобы искать и найти преступника. Готова собою жертвовать. И это очень дорого. А других писателей не поймешь: кто подлец, кто не подлец…
- Но мы же в литературе ищем не только утешения, но и правды.
- Мы понимаем, что все у Марининой условно, что это – сконструированная схема, что это – вид игры. Значит, глупо к автору предъявлять претензии: почему она, например, не изобразила коррупцию достаточно жестко? Жанр – детективный лубок – условность… Я же не могу себе такого позволить, как Маринина или как фантасты, у которых вообще – сплошной разврат. Детектив по сравнению с фантастикой – невинная вещь. Фантастика, повторяю, разврат. Там герой в любой момент достает из кармана бластер и решает все проблемы. А в жизни так не бывает…
- Слава богу, Нина, что вы – не детективщица и не фантастка. Я только что взахлеб прочла в Знамени (2002, N 6) ваш новый, как вы его жанрово окрестили в подзаголовке, роман-монолог, а называется он Нельзя. Можно. Нельзя. Прекрасное название, и в нем – вся спираль и все вехи вашей жизни. Как оно к вам пришло?
- Я колебалась. Я склонялась к названию Можно и нельзя. Но мой редактор из Знамени Лена Хомутова сказала: Так лучше. И я согласилась. Хотя это не очень хорошо для романа, когда его смысл сразу заявлен и открывается в названии… Были и другие варианты. Мой друг (он геолог, поэт, литературовед, необычайный собеседник, культовый человек в Перми, гуру) Сеня Ваксман мне говорил: Пусть эта вещь у тебя называется Вся любовь… Ты всех любишь, тебя все любят… Потом – перекличка с твоей книгой Вся Пермь. А я: Нет, Вся любовь у Бога.
- А мне нравится и это. Поскольку в выражении вся любовь есть парадокс и два смысла. Смысл высокий: вся огромность любви, выпадающей нам в жизни, - и смысл иронический: Вот и вся любовь говорят, когда она кончается…
- Не-е-ет. Любовь никогда не кончается! Она в старости только нарастает… И уже не нужно взаимности. Любишь – и счастлив. Как я теперь люблю внуков! Или как я теперь люблю кошек! У нас кошка была – бомжи съели. Сейчас я болею – не могу завести новую… Вообще, я живу в коммуналке. Одну ночь не сплю – один сосед, пьяный, буянит. Другую… За июнь меня два раза поджигали. Они хорошие люди, но они пьют. Когда пожар, не знаешь, что хватать. Рукописей – горы. Компьютер мне не унести. Муж, Слава, сторожит синагогу – оба раза пожар приходился именно на эти сутки.
- Почему он сторожит именно синагогу? Вы ведь – православные.
- Но он же там сторожем работает, а не раввином… Когда газета, где он работал, закрылась, у Славы было два адреса: храм и синагога. В храме сторож уже был, а в синагоге еще нет. Слава так любит еврейскую культуру, он на ней помешан! Мы одно время мечтали уехать в Израиль, но нас не взяли, поскольку нет в нас ни капли этой крови…
- А откуда у него возникла тяга к иудаизму?
- Может, и я тут замешана. У меня с детства был идеал мужчина еврейский, и замуж я хотела только за еврея выйти. В последнем романе описан учитель литературы Шалевич, который со мной в седьмом классе занимался отдельно. Он сразу и навек стал моим идеалом… А Слава Букур, мой муж, русский из Молдавии, преподает иврит. Может, он думал, когда все это изучал, что раз Нина так любит евреев, то и я дай буду похож на еврея?.. Еще почему он пошел работать в синагогу? Он уже так привык к этим людям, к старикам, которым он преподает иврит. Слава необыкновенный! Он приходит к своим подопечным на проводы, вещи уже собраны или даже отвезены на таможню. Люди уезжают. Пыль на полу. А Слава забыл ручку – и пальцем на полу начинает писать напоследок буквы. Проводит урок. Люди, уезжая, плачут и рыдают: Мы не знаем, как будем жить без Букура! Если Славу спросят, что за глагол лизхоз, то он не скажет: ползти, - он поползет по полу, хитро скосив глаза. Он любит театрализовать свои уроки.
- Ладно. Вот как мы с вами далеко отползли от вопроса про название. А теперь – о подзаголовке. Почему – роман-монолог?
- Сначала был просто монолог. А мой друг Сеня говорит: Не выдвинут ни на одну премию. Назови роман… Я не хотела… Я хотела быть скромнее… Но Сеня настоял.
- Это вполне роман. И по объему (я знаю, что журнальный вариант чуть ли не вдвое меньше основного), и по движению сюжета.
- Я считаю, что для романа главное не полифония даже (у Достоевского она есть, а у Рабле нет), но приключения идеи. А если проще, то я вам, Таня, так скажу. Роман – это суп, где очень много ингредиентов и все перемешано.
- Много ли в вас нынешней от той, какой вы были в детстве?
- Что-то осталось. Но тогда мой внутренний Collapse )
kolomuika

Тренировка/разминка

Жанна смотрела аниме терабайтами, время от времени утыкаясь в теплое мужское плечо. Его так и звали - Плечо. Она читала модные книжки, собирала гигансткие коллекции музыки и кино и все это потребляла, упиваясь тем, какая она особенная. В качестве хобби у нее была реальная жизнь. В-общем, все очень классно.

Ира уже третий год встречалась со своим преподавателем по экономике. Длинноволосый симпатичный мальчик, известный в городе музыкант, ах. А еще у нее были друзья, с которыми получались хорошие фотки и отчеты в ЖЖ. В общем, все очень интересно.

Алена работала роботом. Она наловчилась отвечать короткими предложениями на комменты к ее постам с фотографиями разной степени обнаженности и отредактированности, и даже оставляла короткие комменты во френдленте. Никто не мог понять, к чему это все, но работа спорилась. В-общем, все было очень клево.

Коля работал Наташей. Наташа была дурочкой, так проще. Но, к сожалению, через несколько месяцев виртуала раскусили. Просто не надо было френдить один-единственный ЖЖ. Но Коля не унывает. Он разработал еще одну Наташу, продвинутее и сдержаннее. В-общем, все было очень прикольно.

Ксения...
kolomuika

Moreover, I am not skilled enough to define the grade of readiness for finalization

сделал шапку сайта на английском, проверьте, что не так. особенно грамматику.


Hi, my name is Andrei and I have created this stuff for [looking forward?] my music to be listened. There are mostly half-finished compositions here, so some special abilities of listening and understanding music are required. Why dare I to suggest you to listen semi-prepared sound? There are few reasons. The first one is that when having reached a certain stage of building up a piece, I become satisfied and not anxious about outside auditory to be satisfied as well. Moreover, I am not skilled enough to define the grade of readiness for finalization of a composition. So, if you are a sound producer, an arranger or a living musician that can take part in completing my work, you are welcome! The other reasons are of less importance.

Let me introduce you a group of compositions (actually an album) named Legenda that is created for the great, but now almost forgotten Reality SynthSampler.

You can apply to me using ICQ, Skype or via my LiveJournal blog.
kolomuika

Лав стори

Нина Горланова
рассказ

Митя всегда мечтал, чтобы в изголовье у него висела географическая карта, поэтому в общежитии он сразу же свою мечту исполнил, а соседи посмеивались: мол, конечно, карта тоже женского рода, но...
— Когда ты бабу себе заведешь? Тоже выискался: студент-одиночка.
И даже на английском, когда читали какую-то лав стори, ему пришла записка, где женским почерком было написано: А у тебя уже есть своя лав стори?. Митя не ответил, да и не знал, кому. Девушек он почти не замечал, и даже ночью ему никто из них никогда не снился. А видел он обычно один и тот же сон: вдруг лестница на пятый этаж общежития обвалилась, и он не может попасть в свою комнату, а там вещи, книги по фантастике — из библиотеки, и карта... Нелегко привыкать к житью на пятом этаже, если до этого восемнадцать лет жил на первом. Как и привыкнуть к городскому укладу, если до этого жил в маленьком поселке. Митю поражали мелькающие на улицах люди с деловыми лицами и плачущие старушки, сидящие в парке. Особенно не нравились толпы агрессивных подростков. Он мог постоять за себя, но само ощущение рассеянной повсюду агрессивности давило.
За первый месяц жизни в Перми Митя словно покрылся твердым панцирем, коркой, и всё от этой необходимости защищаться: от соседей по комнате, от машин на улицах. Все было немило ему здесь: и то, что солнышко пробивается сквозь смог и никак не может пробиться, и то, что даже гром гремит как-то технически, словно груду камней вывалили из самосвала. Но особенно раздражала давка в транспорте. Ему было неприятно смотреть, как те, кто вошли последними, висят, как орангутанги, ухватившись одной рукой за поручень, на ухабах и поворотах стукаясь головой о стенки, двери и стекла. Митя решил на выходные съездить домой, но по пути на вокзал трамвай сломался, всех высадили, стали ждать другой, а он пришел переполненный, и началась битва: мелькали сумки, шапки, выпученные глаза, но трамвай не ждет, он меланхолически трогается с места, и тут раздается дикий крик. Но вагон уже набрал скорость, он далеко, а на остановке остался лежать человек, так страшно орущий. Митя вытянул шею и увидел, что у него торчит белая кость, а ступня — неизвестно где... И какая-то женщина истерично спрашивает кого-то:
— Кто виноват? Никто не виноват! Мы всегда так торопимся.
Он подумал: ведь здесь мне нужно жить.
Опоздав на пятичасовую электричку, он приехал в Верещагино ночью, а нужно было еще пять километров идти по дороге, и он инстинктивно старался держаться ближе к лесу, к деревьям, словно те давали силы. Наконец Митя увидел серебристый свет луны над туманом реки, почувствовал единство со всем окружающим — пришло успокоение. Ощущение замкнутости в скорлупу прошло, корка начала отпадать, словно он смыл с себя городскую грязь. И так потом было всегда: за месяц в городе корка на нем нарастала, замкнутость душила, а стоило приехать в лес — все улетучивалось сразу.
Митя как бы раздвоился: одна его половина училась в техникуме, выслушивала насмешки однокурсников, а другая — вспоминала дом, лес, слушала шорох листьев под деревьями, ловила закаты над Камой. И эта половина стала мной. Да, я — часть Мити. Когда мои ноздри ловили запах свежего воздуха, долетевшего из-за городской черты, я терял равновесие, хотелось туда, в поля, но столько задано чертить, что я лишь забегал на минутку к сестре, которая напоминала о доме. Она была на два года старше и училась на втором курсе медицинского. Однажды мы вместе поехали на экскурсию по городу: старинные особняки, ажурные чугунные решетки, лепные украшения. Экскурсовод упомянула, что в таком вот особняке могла жить чеховская дама с собачкой. А я читал этот рассказ и почти увидел, как выходит на улицу дама с собачкой, в длинном платье, застучали каблучки ее черных ботинок. Потом я один прошелся по этим улицам старой Перми, и словно какая-то музыка сопровождала мои походы, когда я невольно воображал, что вот-вот произойдет встреча. Митя, конечно, не мог предвидеть, что через несколько лет Родион Щедрин создаст музыку к балету Дама с собачкой и Майя Плисецкая будет танцевать главную партию. Но я уже почувствовал, что в городе есть свои ритмы, своя музыка. И это было особенно замечательно, если смотреть на мигающую рекламу, на потоки идущих друг за другом машин, которые подчиняются лишь светофору, и он, ритмично пульсируя, отправляет колонны машин в разные стороны. Особенно слышна была музыка города, когда ехал в автобусе и рядом — в другом ритме — спешили пешеходы по тротуару. Но внутреннее равновесие от музыки города у меня не установилось. И тогда Митя ходил к трамплину, поднимался как можно выше и смотрел на виднеющиеся вдали поля и полоску леса. Или он вставал раньше всех в общежитии и выходил на улицу, когда небо еще только высветлялось и кусты сирени были сырыми от росы, от газонов шел, поднимаясь, естествен¬ный запах земли. Птицы в городе пели только в это время, когда все спали, словно этим своим сном город давал возможность выйти из-под спу¬да тонким знакам природы. Но люди просыпались и всё затаптывали, глушили.
А это была уже весна. Соседи по комнате звали Митю то за пивком, то в баню, где они парились по пять часов. Однажды Митя пошел с ними и был поражен, до каких тонкостей они дошли в этом банном деле. Сегодня в бане холодновато, — говорил Давыдков. — Даже грязь не так отходит. Когда жара, грязь сильнее слезает.
Митя называл, как все, Давыдкова — Давыдом. С ним были более дружественные отношения хотя бы потому, что оба поступали сначала в университет, на физику, но сдали на тройки, и когда Митина сестра посоветовала брату толкнуться в техникум, Давыд пошел туда же. Потом, через несколько лет, Митя все же поступит (заочно) в политехнический институт, а Давыд уже никогда и никуда стремиться не станет. Он становился как бы антиподом Мити: то и дело менял подружек, водил компанию со своими бесчисленными двоюродными и троюродными братьями, жившими в Перми. Что-то записывал в дневник, на котором латинскими буквами было начертано русское слово Пьянки, и много рассказывал Мите о своих успехах у женщин, приводя какие-то совершенно фантастические подробности. Митя даже однажды спросил его: мол, не боишься, что ли, заразиться?
— А пусть твоя сестра откроет прививку против венерических болезней — сразу Нобелевскую премию получит, — уклончиво ответил Давыд. — Ты б меня с нею познакомил, а?
Но были у него и свои плюсы: не мелочился, как другие, мог вообще отдать все, что попросят. Но и сам мог взять все, что захочет. Однажды взял из-за окна килограмм Митиного сыра, поел, но между рам не положил, и сыр засох, но я не обиделся, а просто сказал:
— Ну вот, Мите как-то Бог послал кусочек сыру...
— Давыд как анти-Бог для тебя, — заметила тут сестра (они уже были знакомы).
Этот анти-Бог все время подначивал Митю: мол, смотри — Collapse )
kolomuika

А теперь мы все рисуем слона. в разрезе. (посвящается)

Геном - это основа. Однако качество семени, вырабатываемого на данный момент, влияет на твой выбор и на выбор тебя. Лучшее семя ищет наиболее подходящую почву, а почва притягивает наиболее подходящее семя, отталкивает некачественное. Почва обновляется раз в месяц, и предпочтения ее тоже меняются. Плавно в пределах цикла, от цикла к циклу могут переключаться. Сладкий ноябрь, суровый декабрь, чувственный январь. Организм сбывает изжившее себя, несущее нехорошую информацию семя по-разному. И как один из способов - отодрать эту шлюху и прогнать с глаз долой. Качество семени - это многооконный вопрос. Индекс фертильности, подвижность сперматозоидов, их концентрация, содержание разной органики - это самые общие, статистические характеристики. Есть еще тонкие качества, есть задатки, есть тенденции, есть энергетика. И все это движется, взаимодействует, перемешивается. Мировой детерминированно-хаотический севооборот. Качество семени оценивают косвенно, по внешнему виду носителя, по его запаху, на ощупь, на вкус, на слух.

Я немного стесняюсь писать такие посты, поэтому особо не стараюсь сделать их понятными.
kolomuika

История озера Веселое

Нина Горланова
рассказ

И здесь пахло бараком.
— Голубчикова, идемте в третью пала¬ту! — приказным басом позвала аку¬шерка. — Вы с давлением — должны спать, а четные палаты выходят окна¬ми на автотрассу.
Маша, подхватив живот в охапку, выш¬ла из приемной и двинулась на второй этаж. Там акушерка куда-то исчезла. Пахло уже не просто ба¬раком — боролись запахи хлорки и мочи. Вдруг ни с того ни с сего повеяло арбузом. Маша решила, что это все у нее от давления (резкое изменение мест¬ности, искры перед глазами и разное другое). Надо лечь. Нашла третью палату и открыла дверь — че¬тыре беременных по-коровьи прекрасно и печально посмотрели на нее. На всякий случай спросила:
— Можно к вам?
— Желательно, — ответила одна женщина.
—У нас тут на потолке сорок пять комаров, — объяснила другая, — с вами меньше будет на душу населения.
Маша подняла глаза на потолок: штукатурка клочьями свисала и шевелилась…
Самая прыткая женщина брезгливо поймала пролетавшего комара двумя пальцами: большим и указательным. Раздавила его и схватила еще одного. Как в цирке, — удивилась Маша и села на свобод¬ную кровать у окна. Людоеды стаями стали кру¬житься вокруг ее лица и норовили во что-нибудь впиться. Прихлопну и я парочку, — решила она, но как ни старалась — не смогла. Комары медленно но неизменно улетали и прятались на стене — в чешуе отслоившейся побелки.
— Не прыгай — родишь, — предупредила самая прыткая и опять двумя пальчиками поймала комара.
Маше почудилось что-то нечеловеческое в та¬кой ловкости.
— Алена! — позвали с улицы.
— Не выйду я к нему, — самая прыткая помая¬чила рукой сквозь стекло. — Когда у меня прыщи, ты меня не ищи.
— Это у вас от беременности такая кожа? — спросила Маша.
— От комаров.
Дверь в этот миг приоткрылась — показался чай¬ник.
— Здесь молоко никому не нужно! — приказала басом акушерка.
— Нужно, нужно! — закричали женщины.
— Да что вы — оно холодное, простудитесь — заболеете!— грозно предупредила акушерка, входя в палату.
— Ничего, ничего, — женщины подставили ста¬каны, и самая молодая, почти девочка, пояснила Маше: — Так нам полдник выдают.
Маша тоже взяла с тумбочки стакан и протянула акушерке. Та наливала всем далеко не по полному стакану, приговаривая:
— Я попробовала — ох, холодное! — Из-под ха¬лата у нее выглядывало ситцевое платье, на кото¬ром среди зелени листьев трижды грянуло черным:Минздрав. Минздрав. Минздрав.
- После напряженной борьбы молоко было все-таки получено, — сказала Алена, начиная полдни¬чать, и вдруг замычала, обняла живот. — Ходят тут всякие, а после них схватки начинаются... ы-ых, опять!
— Через сколько? — спросила Маша.
— Через две недели срок. Говорят, в это время бывает такое — предвестники родов.
— Схватки через сколько?
Алена взяла в руки часы, поворчала, что вечно останавливаются, и начала безжалостно трясти их, как градусник. Маша не могла спокойно видеть та¬кого обращения с родными механизмами. Она по¬просила у Алены часы и ритмично поводила ими несколько раз слева направо и обратно. Часы по¬шли.
— Спиртом их прочистить пора.
— Видишь, сто грамм твои часы захотели, — ска¬зала одна из женщин, залпом допив молоко и ожи¬вившись, видимо, рассчитывая продолжить излюб¬ленную тему.
Алена обратилась к Маше:
— На часовом работаешь? В каком цехе?
—На сборке.
— У меня муж там инженером в третьем цехе, — начала было Алена, но схватка прервала ее.
— Дырг-дырг-дырг, — взревел за окном экскава¬тор.
— Поздновато наш друг с обеда вернулся, да? — заметила женщина с косой, которую Маша про себя окрестила учительницей.
Голубчикова! — энергично вошла в палату за¬ведующая дородовым отделением и начала пере¬крикивать экскаватор: — Вы новенькая, так я вам должна объяснить кое-что. У нас в туалете нет воды, и вообще. Женщины жалобу написали. Но мы ведь последние дни в этом здании — вот-вот пере¬едем в новое.
Экскаватор в подтверждение ее слов стал ожес¬точенно грызть каменистую землю и готовить та¬ким образом место под фундамент новой больни¬цы.
— Собственно, это здание... уже пять лет как не существует ни в каких документах, а кто-то из жен¬щин в Москву написал. Будет проверять комиссия сегодня-завтра, — развела руками заведующая — на груди из-под халата выглянули буквы: выдра. Маша пригляделась: не выдра, а минздра.
— Ну а сегодня, женщины, как прошла ночь? — спросила минздра.
— Как в Кремле: аплодисменты, переходящие в овацию, — сказала Алена и захлопала в ладоши, ловя комаров.
— Дырг-дырг-дырг, — взревел экскаватор.
Заведующая как будто не слышала Алену, но за¬говорила тоже о комарах:
— Мы вчера уж санобработку подвала сделали.
— Лучше б окна марлей затянули, — сказала Алена.
— Анна Львовна, опять моих анализов нет, да? — подключилась с претензией учительница.
— А мне два анализа по Нечипоренко пришло, хотя я сдавала один общий, — добавила девочка-женщина.
— Наверное, анализы уходят в новую больницу, раз эта не сущестует, - предположила Маша.
Заведующая выскочила из палаты.
— Но Collapse )
kolomuika

Вадим и три сестры

Нина, Горланова, Вячеслав Букур


пьеса в двух действиях
Действующие лица:

Вадим, 18 лет, студент физфака университета
Лиза, 20 лет
Ася, 16 лет сестры Вадима
Люда, 14 лет
Отец Вадима, инженер, 45 лет
Мать Вадима, учитель русского языка, 43 года
Олеся, невеста Вадима, студентка, 24 года
Отец и мать Олеси, им по 60 лет
Юля, подруга Лизы
Юра, 16 лет, ученик
Владимир Егорович, отец Юры, коммерсант
Сосед Володя, 45 лет
Любовь Сергеевна, 50 лет, соседка
Гости: Миша, Толя, Процкий, Томушка, Регина, супружеская пара почтальонов, Инна Алексеевна с пирогом, дама в костюме цыганки, мужчина в костюме тигра, еще несколько гостей просто в маскарадных полумасках
Охранники Юры
Два полубомжа: Серж и Егор
Мастер-газовик
Врач

Действие 1
Комната. Много книг. Две двери: одна в смежную спальню, другая – в прихожую. Висит лицом к зрителям большая репродукция Ван Гога Сеятель. Мать Вадима перед зеркалом. На ее плечах длинный старый воротник чернобурки. Во рту – длинный мундштук (половинка фломастера). Она делает жесты курения. Входит Вадим.
ВАДИМ. Ма, ты что – курить начала?
МАТЬ ВАДИМА. Нет. Это фломастер сломанный.У нас ведь сегодня маскарад, как обычно. Святки… Всех пригласили. Я буду поэтесса (слащаво-манерно) Серебряного века (сбрасывает воротник).
Звонит телефон. Вадим берет трубку.
ВАДИМ. Здравствуйте. Тяпистый? Тяпистый дома. Ма, тебя!
МАТЬ ВАДИМА (в трубку). Да, Томушка! Здравствуй! У меня две новости: плохая и хорошая. С какой начать? Ладно… Ты ведь в курсе, что из нашей школы сделали лицей? Ученицы в шубах из песцов. Да, да, в основнухе…
Вадим (в сторону). Как Шерлок Холмс всегда найдет преступника, так русский язык всегда найдет суффикс, чтобы выразить отношение к этой действительности.
МАТЬ ВАДИМА (в трубку). И ты правильно подумала: у одной девочки пропала шуба. Да, полный песец! Девчонка в слезах, конечно, родители примчались на двух Рено, матом нас кроют! Полная школа милиции… У меня, как обычно, сердце прихватило, скорая тут завыла! Дежурство-то в раздевалке было моего класса. Завуч наш – ее зовут Я само, потому что она часто повторяет Я – само терпение… в общем, она все по полной программе закатила: сначала провела собрание всех учащихся! А после – педсовет. И тут выяснилось, что это была… нет, не шутка, какие шутки у Я само! Ложная тревога была, учебная. Завуч из своего кабинета выно-о-осит эту злополучную шубу! Просто не завуч, а Мейерхольд! Я само терпение, но сколько можно так плохо инструктировать учеников! Ваш класс хуже всех дежурит в раздевалке! А что я – написала заявление об увольнении. Да, подписали… А вторая новость – сегодня у нас маскарад, как обычно. А чего горевать – работу я найду. У нас педагогами проработали всю жизнь дед, бабушка, две тети, дядя, отец, его кузина. Плюс я! Наш общий педстаж более полутора сотен лет.
ВАДИМ. Плохо считаешь: тяп-ляп! Тяпистый и есть Тяпистый. Двести – ваш общий стаж.
МАТЬ ВАДИМА. Да. Пока репетирую. Старые ученики ходят… А что, я должна была стерпеть, что ли, все: милицию, скорую?
ВАДИМ. Хорошо еще спецназ в масках не вызвали, полежать ничком на холодном полу – вот счастье.
МАТЬ ВАДИМА. Томушка! Ты приходи сегодня на маскарад! Девочки сценарий написали, это само собой. Как говорится. миром владеет тот, кто им наслаждается… До встречи. (Кладет трубку)
В это время внизу что-то бухает, стены сотрясаются. Упали с разных мест несколько бумажек. Вадим поднимает одну и читает.
ВАДИМ. Так, телефон службы знакомств… это одной из сестренок (бережно кладет бумажку на стол).
ОТЕЦ ВАДИМА (выходя из спальни). С ума они там сошли, что ли? (Бьет ногой об пол).
МАТЬ ВАДИМА. Видела сегодня во сне, что мы с девочками стоим на берегу Камы, с воды дует ветер, и прямо с рыбками. Много-много мелких рыбок летит! Набрали мы три мешка рыбы.
ОТЕЦ. Сколько?
МАТЬ. Три мешка. Думали: еще соседям дадим, друзьям. И во сне так радуемся!
ОТЕЦ. Потому что рыба – символ Христа.
ВАДИМ (в сторону) Набрали три мешка символов, и рады.
Грохот ремонта заглушает дальнейшие слова Вадима.
МАТЬ. Раньше под нами тоже шумели. Алкаши.
ОТЕЦ. И мы тоже ничего не могли с ними сделать.
ВАДИМ. А теперь коммерсанты делают евроремонт. Кажется, фирма купила.
Стены сотрясаются, падает Сеятель, слышен звон разбиваемого стекла.
МАТЬ. Сеятель рухнул!
ВАДИМ. Да-да, ваш любимый символ рухнул (поднимает репродукцию). Сейте разумное, доброе, типа вечное!
ОТЕЦ. А ты предъяви свои символы, лозунги - назови, я жду (вставляет гвоздь обратно в стену и вешает Сеятеля).
ВАДИМ. Время лозунгов прошло. Надо дело делать.
ОТЕЦ. Хороший лозунг: Надо дело делать!
МАТЬ. Вам каждому не хватает знаете чего?
ОТЕЦ. Чего?
МАТЬ. Не хватает куска соленого огурца на конце вилки. И чтобы вы пьяно поводили этим огурцом друг у друга под носом.
ВАДИМ (собирая осколки). Ваше поколение сеяло доброе на словах, а мне сейчас так нужна помощь.
Мать берет стекла у сына, уходит.
ОТЕЦ. Что?
Мать возвращается с веником и совком, метет. Звонок телефона. Отец берет трубку.
ОТЕЦ. В костюме невидимки? Ну что ж, пожалуйста… Пан Вздульский, но вы голос-то подавайте иногда. Чтобы мы не сели на вас, не придавили… (кладет трубку). Наверное, не придет.
МАТЬ. Он уже в Польше душой. Брату его там замок вернули.
ОТЕЦ. А может, никакого замка не было.
ВАДИМ. Гонор-то шляхетский, как же без замка.
МАТЬ. Смотрите: зимняя радуга.
ОТЕЦ. По обе стороны солнца. К морозу.
МАТЬ. Куда уж дальше морознее-то!
ВАДИМ. Чего же это символ?
ОТЕЦ. Я сегодня утром на пробежке заметил: словно два изогнутых ледяных штыря уходят через ноздри прямо в легкие. (Пауза. Вадим вскакивает, чтобы что-то сказать) Хотел потом сала поесть, не нашел, куда оно делось?
МАТЬ. Девочки в школу унесли. Учителям не платят.
Звонок телефона. Вадим берет трубку.
ВАДИМ. Да. Тяпистый дома. Ма, тебя! У Дрожжина жена в командировке…
МАТЬ. Ну и что – без жены, мы все равно будем рады! Конечно! А киснуть - ума не надо! Ждем к шести тридцати! Да, все придут. Знаешь, какой сценарий девочки написали! (Кладет трубку) Внизу шум, ария дрели, снова падает Сеятель. Вадим ставит его у стенки на стул боком, так что сеятель идет в пол.
ОТЕЦ. Вчера я пробовал с ними поговорить (топает ногой). Агрессивные такие! Агрессия – переводится захват. С латинского…
Мать уносит совок с мусором.
ВАДИМ. Лесенька мне сказала, что после окончания не хочет в Соликамск.
ОТЕЦ. Кто?
ВАДИМ. Олеся. Чтоб остаться в Перми, она собиралась замуж за Игоря.
ОТЕЦ. Ну и правильно. Тебе 18 лет! А Игорь – ее однокурсник… Кажется, ты говорил, что Олеся на шесть лет тебя старше?
ВАДИМ. Папа! А Лу Саломе вообще была старше Рильке на 15 лет!
ОТЕЦ. А ты кто – Рильке, что ли?!
ВАДИМ. Нет, я не Рильке, я другой. Опередил Игоря! Сделал предложение первым! Если бы я упустил свой шанс… мне уже такую никогда не найти в жизни.
ОТЕЦ. И она согласилась?
ВАДИМ. Да! И теперь мне нужны деньги на кольца.
ОТЕЦ. Ты же знаешь: я третий месяц сижу на пособии.
ВАДИМ. Возьмите для меня в долг у кого-нибудь! Мне очень нужно, очень.
ОТЕЦ. Мать ходила недавно к Пусевым – просить на издание ее лицейского журнала. Так они фигу, натурально фигу показали (показывает). Вот так!. Я уж тебе не говорил… С тех пор, как они открыли магазин, к нам не ходят.
ВАДИМ. А Ушников?
ОТЕЦ. Он уехал вчера в отпуск на Шри-Ланку.
ВАДИМ. Прибыл я на Шри-Ланку разгонять свою тоску.
Входит мать, набрасывает чернобурку, берет мундштук наотлет и манерно читает.
МАТЬ. Как жаль, что для тебя мое Collapse )